На задворках осенней хандры стоит озябшая, покинутая вниманием редких прохожих, Рюмочная.
Уставшая морось холодным потом стелется по глади мутных окон.
За шаткой стойкой стоит Хозяйка. Умилённо слушает она глухие звуки: как о стёкла ласково трётся осень, как задумчиво тикают настенные часы, как ветер хулиганит с дверью, повисшей на ослабших петлях, как утешается пыль на бутылках.
Глуше всех, вдали, будто в глубинах памяти, гудит вечерней суетой город.
Тихо и лениво стонет дверь.
Тяжёлые уставшие шаги вносят в Рюмочную посетителя. Это Мужик. Просто мужик. Одет как одет. Рыло как рыло.
Мужик заходит в рюмочную, садится на стул перед стойкой. А стул под мужицкой тяжестью — студнем трясётся.
Мужик. Эко шаткий, зараза! Есть другой-то?
Хозяйка. (указывая на соседний стул) Ну тот попробуй.
Мужик садится на другой стул, тоже у стойки. И этот шатается.
Мужик. Да чёрт бы вас…
Хозяйка. И этот, что ль, шатается?
Мужик. Дрожит как сыкло перед битвой. Хрен бы с ним… Хозяйка, дай-ка этого… рюмашечку слезы. И ржаного с килькой.
Хозяйка. А ты где кильку увидал?
Мужик. Зенки-то разуй: вон на витрине у тебя заветрилась.
Хозяйка, улыбаясь, глядит на витрину.
Хозяйка. А, так это не заветрилось. Это шпрот.
Мужик. А шпрот — это что ль не килька, по родословной если?
Хозяйка. Не знаю как по родословной, но по ГОСТу— шпрот и есть шпрот.
Мужик. Ну накладывай шпрот, чёрт бы тебя...
Хозяйка. А ты чего такой смурной?
Мужик. Скажешь тоже. А чего радоваться?
Хозяйка. Морщинки-то у глаз вон какие глубокие — ты видать улыбчивый по жизни.
Мужик. Ну вот сама и улыбайся, раз нравится. Только дело помни — рюмочку наливай.
Хозяйка. А ты не груби. И не таких разворачивали.
Мужик. Я без грубости! Я ж просто к фактам: рюмочная кругом. Так вот я и говорю: рюмашку сообрази.
Хозяйка. Ой, да не поможет тебе рюмка. Жуй шпрот, и — домой.
Мужик. Ты ошалела что ль? Я ж сейчас в другой общепит пойду, где повежливее.
Хозяйка. Ну и дуй.
Мужик. Так… а как же ж выручка? Итак ни души у тебя тут.
Хозяйка. Жила как-то без тебя, ещё поживу.
Мужик. Хозяюшка, я что ль рылом не вышел или как?
Хозяйка. Тише, тише.
Мужик. А ты меня не заэтовай… хочу тише, хочу — громко.
Хозяйка. Ты не выспался что ль?
Мужик, держа в узде свой гнев, трёт шею.
Хозяйка. Болит, да? Это от бессонницы.
Мужик. Хозяйка, слышь, давай-ка ты не это…
Хозяйка. Хочешь шею помну?
Мужик. Тфу ты… санаторий тут что ль? Да что ж со стулом-то, собака…
Мужик с тяжестью встаёт со стула, проверяет, точно ли тот шатается. Факт. Мужик отодвигает этот стул, пододвигает другой. Тоже шатается.
Мужик. Вот гадство. Отчего ж всё так шатко…
Хозяйка. Зато не скучно — и посидел, и покачался.
Мужик. Скажешь тоже… шуточки. А если грохнусь?
Хозяйка. А чтоб не упасть — ты на пол сразу ляг. Ниже пола не рухнешь.
Мужик. Смешно тебе, да? Смешинка в рот попала?
Хозяйка. Давай шею помну, и тебе повеселее станет.
Мужик. Ты мне лучше слезы плесни! Вот тогда и станет веселее.
Хозяйка. Нет, не станет. Боль, может, и приглушит, да только камень с шеи никуда не денется. А я так помну, что всё пройдёт.
Мужик. А ну-ка ты не это… чего ручище свои тянешь?.. ты ими тут всех алкашей уж облапала, да? Мою шею не трожь. Ты если не специалист, вот и сиди. Наливай лучше. По специальности.
Хозяйка цокает языком
Мужик. Ну… ладно тебе… на обиженных воду возят.
Хозяйка. Ой, тоже мне обидчик.
Мужик. Рюмашку-то дашь, нет?
Хозяйка. Дала б, да без толку.
Мужик. Да ё-моё! Это уж ни в какие ворота!
Хозяйка. Дать жалобную книгу?
Мужик. Да на кой чёрт… ты смеёшься что ль? На кой мне книга?
Хозяйка. Открой и ной.
Мужик. Я не нытик, ясно? Жалобы — это ваше, бабское.
Хозяйка. Ну давай я сама напишу.
Мужик. Пиши, пиши. Так и пиши: хозяйка рюмочной — "рюмочной" подчеркни — не хочет наливать рюмашку. И стулья у неё все шатаются.
Хозяйка. Скромно как-то жалуешься.
Мужик. Щас будет тебе. Хозяйка, — так и напиши, — мымра старая, ещё и лыбится стоит.
Хозяйка. Почему это я старая?
Мужик. Ну а как?
Хозяйка. Ты меня, значит, старой видишь, бедненький?
Мужик. Ну так… не девочка уж. А как?
Хозяйка. Ох, милый. Давай-ка я тебе всё же шею помну.
Мужик. Руки!
Хозяйка. А ну не ворчи. Тише, тише… сейчас всё пройдёт.
Мужик. Я в эти ваши шуточки не это… я не баба, мне эти мну-помну не надо.
Хозяйка уже за спиной мужика, и её ладони — то ли нежные, то ли сильные — ложатся на его огрубевшую шею.
Мужик. Ну пощупай раз нравится, ладно… не жалко… Но лучше б ты, мать, плеснула, а не руки распускала.
Хозяйка. Тише, тише.
Мужик. Я не грублю, ты не подумай, просто…
Хозяйка. Всё не просто, я понимаю. Не вини себя за свою грубость. Хороший ты, хороший. Но глаз твой тревогой искорёжен.
Мужик. Ой больно же… ты там не этовой…гадство…
Хозяйка. Сейчас пройдёт… вон какой камень нарастил, без боли не снять.
Мужик. Это из-за подушки. Раньше то перьевые — на них как младенец. Теперь уж таких нет. А руки-то у тебя, хозяйка, что надо. Теперь, поди, содрать с меня за это захочешь?
Хозяйка. Денег мне не надо.
Мужик. Не надо ля-ля.
Хозяйка. Улыбнёшься — и весь расчёт.
Мужик. Хех… все б долги так списать.
Хозяйка. Ты никому ничего не должен.
Мужик. Скажешь тоже… Ты меня это… если обидел. Так шатко всё… вот нервишки и…
Хозяйка. Всё хорошо.
Мужик. Сильные пальцы у тебя, хозяйка. Дояркой что ль работала прежде?
Хозяйка. Какая ж я тебе доярка. А ну-ка погляди на меня теперь.
Мужик. Ой ты ж… красавица какая, а! Может ещё чего-нибудь мне помнёшь?
Хозяйка. Тссс… самому ведь стыдно станет. Со мной ты не обязан быть мужиком. Сам ведь устал казаться.
Мужик. Дык я ж не в смысле… ради комплимента ляпнул. А если уж по правде, у меня там давно уж не камень.
Хозяйка. Отдохни. Не нужна мне твоя крепость.
Мужик. Нет, не подумай… ты вот сейчас шею щупала, там зашевелилось. Всё работает. Просто выспаться надо как следует. Бессонница доконала, сил нет.
Хозяйка. И морепродукт надо есть. Вот шпроту ешь свою.
Мужик. Червячка бы заморил, ага.
Хозяйка вырывает из жалобной книги исписанный лист, сворачивает и запихивает под ножку стула, на котором сидит Мужик.
Хозяйка. Не шатается теперь?.
Мужик. То-то в тетрадке твоей ни одной жалобы. Ты их, гляжу, — в расход.
Хозяйка. Опорой послужит, больше пользы.
Мужик. Ха, и то верно.
Хозяйка. Полегчало что ль, заулыбался?
Мужик. Ладно, плесни мне… зачем бишь, я пришёл… рюмашку что ль.
Хозяйка. Ромашку?
Мужик. Или рюмашку?
Хозяйка. Ты вроде просил ромашку заварить.
Мужик. Ну да. С сахаром сделай. Куска два кинь.
Хозяйка заваривает ромашку. Мужик осматривается.
Мужик. Уютно у тебя. Как дома. А народ-то где?
Хозяйка. Какой народ?
Мужик. Ну калдырики хоть. Пятница вроде. Или что сегодня?
Хозяйка. Народ теперь, сам знаешь…
Мужик. Ну да. Мне и самому уж который месяц получку не дают. А этих корми…
Мужик достаёт из кармана фото, протягивает Хозяйке.
Мужик. Вот. Младший. Знаешь, чо просит на день варенья? Другие-то — велосипеды-самокаты. А этот, мелкий-то, говорит… ты, говорит, вернись. И не уходи больше… Ты чего там записываешь?
Хозяйка. Жалобы.
Мужик. Скажешь тоже. Какие тут жалобы…
Хозяйка. Сам от жены ушёл или выгнала?
Мужик. Но-но! Любопытной Варваре….
Хозяйка. Блудлив, небось?
Мужик. Хех… ну и сказанула.
Хозяйка. На меня-то вон… уже и глаз положил, и заигрывать успеваешь.
Мужик. Больно надо. Я ж из вежливости. В качестве комплимента.
Пауза.
Мужик. Нет, не блудлив. Ну была одна… тощим задом всё вертела. Травила волка костью.
Хозяйка. Влюбился прям?
Мужик. Да какой там… мужики на заводе на смех поднимали: чего это у тебя любовницы нету, поди уж не мужик. Ну и выдали мне тощезадую. Погуляли под ручку, чтоб свыкнуться. Ну и потом… разок-другой. А то б слухи пошли. Какая уж любовь, стыд один. Только раз влюблялся. И вот тут до сих пор, под рёбрами.
Мужик прячет глаза.
Хозяйка. Скучаешь по жене?
Мужик выпивает чаю. Хозяйка записывает в жалобную книгу. Мужик смотрит на окно.
Мужик. Что-то… дует у вас тут. Крадётся зима мало-помалу.
Хозяйка вырывает листок из книги. Подходит к окну, запихивает листок в щель оконной рамы.
Хозяйка. Так лучше?
Мужик. Да… уютное гнёздышко у тебя тут.
Хозяйка. А ты в кресло садись, ещё уютней будет.
Мужик. О! Оно тут как взялось?
Хозяйка. Пойдём сюда. Под торшер. А я рядом посижу.
Мужик. Ага. Торшер-то как у бабки моей… был. Я в детстве вот так пледом торшер с креслом накрывал — и в домике. А бабка нет, чтоб наругать, всё приговаривала: а где же Гоша, куда же подевался. Знала куда. А я ладонь ко рту — хохочу, не могу.
Хозяйка. А ты чем там занимался в своём домике?
Мужик молчит, костяшки пальцев потирает.
Хозяйка. Прятался от кого-то?
Мужик. Хех… от кого мне прятаться? Хулиганил немножко там, да. Было, занимался всяким. Слышь, у бати карты были. С голыми тётками. И я нет-нет, хватал их — и в домик. Под торшером-то всё видно. Я тогда в этом смысле ещё не понимал… просто любопытно было, чего там у тёток…
Хозяйка. Ну а бабка знала твой грешок?
Мужик. Бабка у меня хорошая… была.
Хозяйка. Ну чего опять нахмурился? Опять в шею вступило?
Мужик. Ну чего ты пристала, как банный лист к жопе?
Хозяйка. Ну и пристала, так надо значит. Из вас, мужиков, пока щипцами слова не вытащишь, так и помрёте с невысказанным.
Мужик. А какой прок с вашего трёпу?
Хозяйка. Толку нет.
Мужик. Ну и всё.
Хозяйка. Дело хозяйское.
Мужик. Ох, хозяюшка… сколько ж человек грехов может вынести на шее своей? И всех земля держит. И меня держит, и тех что похлеще. А кто свят, тех земля к рукам прибирает…
Хозяйка. Все там будем. Там легче.
Мужик. Это да. Да только не проводил я бабку в последний путь. То да сё… а мне к её хижине - три дня по рельсам. Мать-то: а кто ж понесёт, сильных рук не хватает. А у меня руки-то… глянь… слабые. Батя мне с детства: руки-то бабские у тебя. Вон как дрожат, глянь…
Хозяйка. Ну-ну, тише, тише…
Мужик. Что ж у тебя, хозяйка, часы-то по мозгам так долбят? Как молоточком по темечку: тук-тук, тук-тук. Свихнуться ж можно.
Хозяйка вырывает из книги жалоб ещё один исписанный лист, сворачивает, подкладывает между стрелок настенных часов. Становится тише.
Мужик. Такие же у матери висят. Малым был, не замечал. А в гости с год тому приехал — ну не уснуть. Тик-тик-тик… до нервного тика.
Хозяйка снова массирует шею и плечи Мужика
Мужик. Я уж забыл, каково это, когда шея не болит.
Хозяйка. Навалил ты себе на шею, конечно…
Мужик. Как тихо стало у тебя в гнёздышке…
Хозяйка. Хочешь, спать ложись, не гоню. У меня и кровать есть.
Мужик. Хех...
Хозяйка. Никто тебя тут не тронет, не побеспокоит. Я приставать не буду.
Мужик. Поспать, конечно, хорошо бы. Но не принимает меня сон. Я уж глаза смыкать боюсь. Закроешь - все мысли разом.
Хозяйка. Какие мысли?
Мужик. Страшные мысли. Я не трус, но я покоя хочу. А они хотят долг забрать. Придут, скажут: становись щитом, кирпичиком в стене. А треснешь — в пыль.
Дверь открывается и впускает в рюмочную Старушку.
Старушка. Хозяюшка, голубушка, дай жалобную книгу, а?
Хозяйка. Эх… ну чего у вас стряслось?
Старушка. Голубка, знамо чем сулит, ну и что ж… дай, а?
Хозяйка. Мы уже скоро закрываемся.
Старушка. Нет, нет, хозяюшка, не гони меня. Я — вот она. Дай книгу, голубка.
Хозяйка. Да вы продрогли, гляжу. Ромашку заварить?
Старушка. Книжечку бы вашу.
Старушка берёт книгу, руки дрожат…
Хозяйка. Вы присядьте, бабушка.
Старушка замечает Мужика. Садится рядом с ним, не отпуская из объятий книгу жалоб.
Старушка. Внучок? Ты ль?
Мужик. Хах.. ошалела, бабка? Какой я тебе внук?
СТАРУШКА. Ну на нет и суда нет… А то, может, не помнишь уже?
Мужик. Ха, ну ты, бабка, даёшь… моя бабушка — она… моя бабушка… А! У меня и нет бабки. И не было никогда.
Хозяйка. Бабушка, вы что-то в книгу хотели записать.
Старушка. А можно я пока просто полежу тут в уголке? Такой он у меня хороший был, старик-то мой. Я тут полежу тихонько, ладненько?
Хозяйка. Бабушка, ну чего вы так боитесь? Не в первый раз, поди. Пишите, жалуйтесь.
Старушка. Дык ручонки бы отогреть, а то пальцы никак ручку не ухватят. Вона — ледышки. Эко морозит уже. Я вон там в уголочке, у батарейки лягу, вы меня и не заметите. Отогреюсь, и уж всё как есть — на лист.
Хозяйка. Легче не станет. Давайте я с ваших слов сама запишу.
Хозяйка забирает книгу у старушки, но та не отдаёт.
Старушка. Скажу, скажу… минутку ещё… я полежу, согреюсь…
Хозяйка. Сквозит в углу, шею надует. Давайте я сперва щель заткну.
Старушка вырывает из книги листы.
Хозяйка. Ну чего вы хулиганите…
Старушка. Он у меня такой хороший был… ой, молчи, дура…
Старушка сворачивает бумагу и засовывает себе в рот…
Хозяйка кладёт ладони на голову Старушки. Та обнимает Хозяйку за ноги, плачет.
Хозяйка. Тише, тише, родная. Ваша воля. За язык я вас не тяну. Ложитесь на сквозняк, если удобно.
Старушка отползает в самый тёмный уголок, ложится там.
Мужик. Во народ, сходу — жалобы.
Хозяйка. Не нам судить.
Мужик. Мать у меня тоже…
Из темноты замычала Старушка. Мужик — на неё. Та головой качает.
Мужик. Чего мычишь, старая? Бумагу-то вынь, да скажи.
Хозяйка. Бабушка, вы если заказывать ничего не будете, идите… а то людей пугаете.
Старушка умолкает, сворачивается клубочком.
Мужик. В детство впала что ли?
Хозяйка. Все там будем. Ты про маму рассказывал.
Мужик. Ага. Как ни позвоню — кто-то умер. Вот и все известия. Я уж имён тех знать не знаю, а будь добр — кивай уныло. Вот тут уже эти горести её. Ну я и рыкнул. Говорю, мол, все там будем, ага. Хватит ныть. Хватит. Мне до лампочки, если хочешь знать. А чего обижаться? Не прав я? Мы-то живы. Им-то хорошо, а мы-то — вот. Я живой. Ты у меня спроси как дела. Может на работе не ладится, а? Может болит чего? Может соскучился? Или, может, просто пришлёшь мне посылкой пирожков твоих? Я-то жив. А мёртвым всё — улетели налегке. Отпусти ты их, мать. И меня не вини за то что земли могильной боюсь. Ну что ты, мать, кликаешь-то её, костлявую, а? Ну посиди ты тихонько, а то услышит, гадина… а я и не успею. Ну и всё, сказал.
Хозяйка вырывает лист. Сложив его, подходит к неспокойной двери, сует бумажку между косяком и дверью, тянет за ручку — плотно закрывает. Комнату оглушает тишь.
Мужик. Не дребезжит теперь.
Хозяйка. Наверное тебе уже спатеньки пора? Пойдём в покой.
Мужик. В постель зовёшь, хулиганка? Тебе хоть восемнадцать есть?
Хозяйка. А тебе?
Мужик. Ха-ха, скажешь тоже. Кажись, нету. Чист как юнец босоногий. Лёгкость какая, хоть лети. Ты держи меня, девка, а то щас улетучусь ввысь, ха-ха..
Хозяйка. Радость ты моя! Пойдём в покои.
Мужик. Не хочу! А давай… в картишки что ль? На раздевание. Шучу-шучу… в бутылочку лучше. Вон их у тебя сколько… ты их коллекционируешь что ль?
Хозяйка. Сдаю.
Мужик. Ха-ха, разбогатеешь, как пить дать…
Хозяйка. Дурачок мой, тебе покой нужен. Пойдём приляжешь. Подушка у меня удобная, матрац свеж. Устал ведь, глаза смыкаются.
Мужик. Не смыкаются. Гулять хочу! Айда в ночь, а?
Хозяйка. Не бойся глаза смыкать. Я тебе колыбельную спою, ты и не услышишь оставшихся тревог.
Мужик. Да какие тревоги, в жизни так спокоен не был. Эх… на озеро бы сейчас, да голышом в прохладу… А? А потом у костра подрожим, покоптимся. Что скажешь? Наловим мальков, на прутья их. И в золу картошечки кинем. Хорошо?
Хозяйка. Осень, куда уж.
Мужик. Хех… дурочка. Да хоть зима. Главное, чтоб тихо было. Чтоб не грохотало.
Хозяйка. Пошли, родной. Покой ждёт.
Мужик сладко зевает. Хозяйка тянет его за руку, поднимает с кресла, ведёт к устланной чистым бельём постели.
Мужик. Да я это… в гостях не привык. Айда ко мне…
Хозяйка. А жена не наругает?
Мужик. Дык не женат я, и не был никогда.
Хозяйка. Ложись, родной тут. Постель твоя. Ложись. Давай-ка, милый, ботиночки снимем.
Мужик. Ууу, я б не рисковал… весь день я в них…
Хозяйка. Всё хорошо, дурачок. Вот так. Штанишки теперь…
Мужик. Ух ты ж… ну щекотно, ха-ха, ну даёшь… училась что ль?
Когда Хозяйка снимает с Мужика рубашку, из кармана выпадает фото сына.
Мужик. Это чо…
Хозяйка. Знакомый?
Мужик. Чёрт его знает…
Хозяйка. Давай выброшу…
Мужик. Ага… бывает тащу в карманы всё подряд…
Хозяйка. Теперь под одеялку, вот так.
Мужик. А ты тоже ныряй ко мне, не робей.
Хозяйка. Тише, тише. Глазки закрывай…
Мужик. А я на тебя глядеть хочу.
Хозяйка. Не дури. Закрой глазки, прислушайся. И расскажи что слышишь, какие мысли тревожат, что уснуть не даёт.
Мужик. О твоих изгибах теперь думаю, вот и не усну. Смотри какой пригорок на одеяле, хочешь заглянуть — чего там?
Хозяйка. Не пытайся меня смутить, не выйдет. Не надо прятаться за вульгарностью. Ты уже гол, я всё вижу. Теперь выскажись. Я не стану осуждать. Я пойму, родной. Чувствуешь — я рядом. Я здесь. Я не уроню.
Мужик. Кровать-то шаткая у тебя… поди, усни.
Хозяйка. Сейчас, сейчас… радость моя. Кто тебя обидел, а? Я же вижу, как ты боишься.
Мужик. Хех… скажешь тоже…
Хозяйка. Ну-ка, прислушайся… что слышишь? Вот и свет погас, но остался маячок — охраняет твой сон. Темноты боишься?
Мужик. Ниче я не боюсь. Но поди усни под грохот, скрежет и свист… соседи сверху… топотом копыт штукатурку сыплют… видел я, как они красного коня вели наверх. На кой им конь? Он нас всех растопчет. Что ни сон: вижу я рыжую гриву меж своих пальцев… глядь — а я уж в седле. И костерок наш хватаю, чтоб бросить в плоть соседа. Не хочу, но долг зовёт...
Хозяйка. Тише, тише, родной. Топота нет. То сердце твоё. Костерок не обжёг — это ночник-маячок стережёт твой сон.
Дыханье мужика становится размеренным, спокойным. Стук сердца безмятежным.
Хозяйка отрывает лист, подкладывает под ножку кровати.
Хозяйка. Тише-тише, спи малыш, не слышь дрожащих крыш. Уйдёт, уйдёт молящий блеск из-под сердитых дуг бровей мамаши, умчится стыд мужских обид, отступит дрожь от слабых жил, стечёт с плечей восковой гущей камень канувшей любви, ляжет штилем тревожный ветер перемен, глаже станут волны горестей ушедших. Лишь радости остануться, Малыш. Услышь: Всплеск. вот гладь в лесной тиши. Поклёвка. Малёк. Костерок. Ветерок. Никаких тревог.
Мужик спит, улыбаясь новым снам — безмятежным и сладким.
Из тьмы угла выходит старушка. Садится у кровати, смотрит на мужика.
Старушка. Всё отдал?
Хозяйка печально улыбается.
Хозяйка. Лишь тяготы.
Хозяйка садится на пол рядом со старушкой. Смотрит на неё с доброй улыбкой, проводит ладонью по седине.
Старушка. А я бумажку нечайно проглотила. Небось, помру?
Хозяйка. Страшно?
Старушка. Не шибко. Хорошенький мужичок? Знаю я его?
Хозяйка. Теперь уж он и сам себя не знает. Как и горя своего. Проснётся — и уже не Гоша. Ни боли, ни страхов, ни тревог, ни вин, ни стыда.
Старушка. Пуста бутыль.
Хозяйка тянет старушку к себе, укладывает её голову себе на колени. Гладит её волосы.
Старушка. Голубка, ты мне вот что ответь… могёшь мне хоть кусочек малюсенький оставить? Последнее хоть. Как он, уходя за костлявой, за руку меня держал. И улыбку эту его оставь. Так больно ему было, а он улыбку мне. Господи помилуй…
Старушка плачет.
Старушка. Нет уж, ты, голубка, лучше первую память оставь. Как встретились… как он поглядел, молоденький, высокий, кудрявенький весь… ой, ты махаткий… оставь, голубка…
Хозяйка. Ох, страдалица… сейчас, сейчас всё канет… но нет. Не вспомните ни лица, ни голоса, ни тепла. Вы уж простите. Без горести у памяти опоры нет. Боль уйдёт только с корнем. Сами решайте — беспамятное счастье или тягость и смирение.
Старушка. Голубушка, ну хоть щепоточку бы… глядела бы я на фотокарточку, и просто бы тепло было, пусть без памяти…
Хозяйка. Знаете, бабушка… ступайте лучше. Храните боль. Не долго осталось.
Старушка. Уж шибко долго я вас искала, голубка. Вот оно как. Ноги не идут, руки не держат. Куда уж так влачится-то... Я уж решила. Коль уж до ямы близко — так я уж налегке, вприпрыжку. А ползком-то в тягость.
Хозяйка. Ну тогда вам слово.
Старушка. Ох… умер мой верный и родной… единственный мой, ненаглядный… на руках меня носил… ох, всю жизнь влюблён... А я только его дыханьем жила. Вот и всё. Вот так.
Хозяйка, записав коротко, вырывает лист, комкает.
Хозяйка. Спокойных снов, моя радость!
Старушка улыбается.
В комнату входит Рабочий.
Рабочий. Тара скопилась?
Хозяйка. Тише ты. Спят.
Хозяйка встаёт, идёт за стойку. Собирает с полок пустые бутылки. Рабочий убирает их в мешок.
Хозяйка берёт с полки последнюю бутылку, в ней ещё плещется на донышке.
Рабочий. Недопила?
Хозяйка возвращается к старушке. Берёт скомканную бумажку, кладёт ей в карман.
Рабочий. На кой?
Хозяйка. Опоздала она. Сердце растерзано. Радости она не застанет. Как и утра. Пусть хоть в последнем сне встретятся. Оставь эту бутылку.
Рабочий пожимает плечами, ставит бутылку на стол. Закидывает мешок на плечо
Рабочий. Тяжёл как жизнь. Ох, ну и времена грядут. К ночи народу будет тьма.
Хозяйка. Справлюсь, не впервой.
Рабочий выходит.
Поднимается осеннее Солнце. И блестит стерильной радостью в стеклах мутных окон рюмочной "Алконост"
